Глава 27 - Дорога надежды анн и Серж голон часть первая салемское чудо глава 1

Глава 27


Небольшой корабль доставил почту из Квебека. Нужно было торопиться с ответом, используя последнюю возможность, ибо судно должно было вернуться в залив Святою Лаврентия до того, как река будет скована льдом.

Для Анжелики было большой радостью получить известия от своих друзей, но слишком много усилий требовалось, чтобы ответить всем, а потому Жоффрей де Пейрак, понимая это, присоединился к ней и сел рядом, чтобы помочь разобрать письма официальных лиц. Послания губернатора Фронтенака и интенданта Карлона были заполнены бесконечными жалобами на дыры в бюджете колонии, на пренебрежение со стороны короля и господина Кольбера, не осознающих, сколь тяжелых трудов требует их цивилизаторская миссия, на упрямство епископа, по-прежнему отлучающего от церкви "путешественников" за то, что они спаивают дикарей, хотя ясно как божий день, что подобная практика наносит ущерб меновой торговле пушниной, а следовательно, и Новой Франции, наконец, на ставшее совершенно невыносимым вмешательство иезуитов в государственные дела.

Было получено также послание от господина Кавлье де Ла Саля, знаменитого путешественника, исследовавшего Китайское море. Жоффрею уже приходилось снабжать его деньгами, чтобы он мог снарядить экспедицию к озеру Иллинойс.

Однако экспедиция внезапно прервалась, и участвовавший в ней Флоримон де Пейрак, о котором все думали, что он на юге, вдруг оказался на севере.

Чистое безумие, и юный сумасброд, видимо, просто потерял голову, оказавшись предоставленным самому себе на лоне девственной природы. Ом, впрочем, доставил весьма ценные сведения о бухте Джеймс и заливе Гудзон, которые французы и англичане никак не могли поделить между собой.

Господин Кавлье уведомлял в своем письме, что отправляется во Францию просить новых субсидий для исследования Иллинойса. Но перед этим он желал выразить свое почтение и сердечно поблагодарить за щедрость господина де Пейрака, всем известного сеньора Вапассу, Голдсборо и прочих владений.

Остальные письма были адресованы Анжелике и носили дружеский характер, ее квебекские знакомые, сообщая о себе, требовали взамен как можно более подробных известий о здешних новостях. Этим ответным письмам предстояло стать главной темой обсуждения в обществе Новой Франции, отрезанным на полгода, а то и больше, от остального мира льдами Святого Лаврентия. Зимние месяцы тянулись невыносимо долго в Квебеке, и отсутствие друзей ощущалось особенно остро.

Короткое, но очаровательное послание пришло от господина де Ломени-Шамбора, того самого мальтийского рыцаря, который был одним из соратников господина де Мезоннева и присутствовал при основании города святой Марии - Монреаля.

Теперь он был членом Большого совета при губернаторе Фронтенаке. Монах и воин, он стал солдатом по требованию своего ордена и проявил столь недюжинные таланты на этом поприще, что его часто призывали для командования ополчением или военными экспедициями.

- Он, кажется, слегка влюблен в вас? - спросил Жоффрей.

- Я думаю, он любит нас обоих. С первой же встречи он проникся симпатией к нам, и именно ему мы обязаны, что сорвалось задуманное против нас предприятие. Ведь ему было приказано сжечь наш командный нункт в Катарунке, а нас самих уничтожить или, по крайней мере, взять в плен.

Она свернула письмо мальтийского рыцаря, шепча:

- Дорогой Клод! Ради нас принес он в жертву сердечное согласие с отцом д'Оржевалем, лучшим своим другом с юных лет. Наверное, он еще не знает о его смерти. Что скажет он, когда узнает? Уверена, он будет сильно страдать.

Это любящее и ранимое сердце.

Что до мадам ле Башуа, то ее письмо содержало хронику всех событий, случившихся в Нижнем городе, всех любовных интриг, взволновавших Квебек нынешней зимой. У ее дочери, вышедшей замуж за господина де Шамбли-Монтобана, главного смотрителя дорог в Новой Франции, только что родился ребенок. Мадам ле Башуа чрезвычайно радовалась, что стула бабушкой.

Упомянув своего зятя - смотрителя дорог, она сочла необходимым, хотя считала все дело ничтожным и дурацким, передать от него протокол, составленный в королевской судебной канцелярии, где им предписывалось "уплатить штраф в десять туренских ливров и пять солей за нарушение статьи 37 Полицейского установления, введенного по настоянию интенданта высшим советом". Статья эта запрещала "выпускать на улицу и оставлять на свободе домашних животных, если в поведении вышеозначенных усматривается угроза имуществу и здоровью населения".

Много раз за зиму, и большей частью ночью некое животное, о котором достоверно было известно, что оно принадлежит им, но которое осталось в Квебеке, совершало набеги на владения частных лиц, нанеся значительный ущерб. Следовал длинный список злодеяний: прогрызенные кожаные ведра, похищенные куры, испорченные изгороди, опрокинутые кастрюли и т. д.

Они были заинтригованы и честно пытались вникнуть в эту тарабарщину судейских чиновников, которая напомнила Анжелике бесконечную, приобретшую эпический характер распрю Виль д'Авре с судебным исполнителем.

Вникнув наконец, они с большим удивлением должны были признать, что преступное животное было не кем иным, как росомахой, которую приручил Кантор, дав ей кличку Волверайн. Это было английское наименование хищника, иногда достигавшего довольно крупных размеров, примерно с молодого барашка, которого французы называли росомахой, а индейцы - барсуком.

И оба признали, что им не пришло в голову узнать у младшего сына, как он намеревается поступить со своим верным спутником. Вероятно, Кантор, перед тем, как сесть на корабль, идущий во Францию, куда, конечно, взять зверя не мог, выпустил его на свободу где-нибудь в лесу.

- Он сильно одичал уже в Квебеке, - заметила Анжелика. - Но, возможно, речь идет о совершенно другом "барсуке". Однако мадам де Шамбли-Монтобан явно согласна с судебным исполнителем. У нее ведь зуб на нашего Волверайна, который убил ее ужасного злого дога. Она бы охотно велела вывесить его голову на дереве, как поступают с бандитами с большой дороги.

Но и мадемуазель д'Урдан упоминала о росомахе. В длинном послании, сопровождавшем посылку с двумя книгами, "Принцесса Клевская" и "Устав иезуитов", она рассказала, что ее служанка Джесси, по-прежнему жившая в старом доме в Верхнем городе, два или три раза за зиму видела зверя, который кружил вокруг дома маркиза де Виль д'Авре. Однажды росомаха одним прыжком перескочила через невысокую стену, окружавшую сад мадемуазель д'Урдан, приблизилась к стеклянной двери кухни и стала пристально разглядывать канадскую собачку, которая, что любопытно, не залаяла. То ли была слишком удивлена, то ли перепугалась насмерть, то ли зрение у нее от старости ослабело... Или - ведь кто знает это зверье? - они с этой росомахой старые знакомые?

С другой стороны, нельзя было отрицать, что зверь в безлунные ночи натворил много бед в городе. Но никто из друзей графа и графини не пострадал.

Индейцы боятся росомах, считая их очень умными, хитрыми, и злыми. Они говорят, что дьявол живет в них, что это не зверь, а человеческое существо в зверином обличье. Начиная с весны, никто ее больше не видел.

От этого сюжета мадемуазель д'Урдан непринужденно перешла к новостям о маркизе де Виль д'Авре, которого им всем очень не хватало. Он прислал им бильярд. Такой громоздкий! Гораздо больше ткацкого станка! Эта игра стала очень модной в Версале, и король почти каждый вечер отправлялся в бильярдную, проходя через покои мадам де Ментенон.

Затем мадемуазель д'Урдан пустилась в длинные объяснения, зачем она послала Анжелике "Устав иезуитов". Она полагала полезным ознакомиться с законами, по которым те живут. Это поможет избежать неприятных ошибок, вроде той, которую совершил губернатор Фронтенак, не терпевший служителей этого ордена и вступивший с ними в ожесточенную борьбу. В донесении королю и министру Кольберу он сообщил об их бесстыдной алчности, по его мнению, совершенно не подобающей для лиц духовного звания, которым следовало бы врачевать души ближних своих, а не грабить их. У него имелись доказательства, и он мог бы их представить: иезуиты выстроили два форта на окраинах пролива, связывающего озеро Траси с озером Гурон - в форт Сент-Мари стекалась вся пушнина, поступающая с севера, а в форт Миссилимакинак - с юга. Таким образом, они забирали себе значительную часть мехов, добытых в лесах, окружающих Великие озера; кроме того, у них была лавка в Нижнем Городе, где продавалось все, вплоть до мяса и сабо.

Но доводы губернатора были разбиты в пух и прах, поскольку ему предъявили текст папской жалованной грамоты иезуитам, в которой им разрешалось "заниматься торговлей и вести финансовые операции".

Так что в Квебеке они ничем не преступали дарованных им прав и помышляли только о собственных интересах, а также о славе Божьей. Впрочем, так поступали все обитатели города.

"Только один господин Карлон, - писала мадемуазель д'Урдан, - трудится во благо колонии и жителей ее. Я стараюсь во всем помогать ему и заняла одну комнату во дворце. В ней он принимает "власти", пытаясь уладить их разногласия. Я по мере сил способствую ему в этом, а также пишу для него многочисленные прошения и заметки. Вы были правы, дорогая Анжелика. Нет в мире другой ценности, как только любить человека и полностью посвятить ему себя".

Мадам де Меркувиль, жена судьи из Верхнего Города и председательница Братства Святого семейства, начала с рассказов о своей младшей дочери, малышке Эрмелине, к которой, как она знала, мадам де Пейрак относится с особой нежностью. Эрмелина была по-прежнему легкой, как перышко, и все такой же сластеной, по-прежнему заливалась смехом по только ей ведомому поводу, сохранила способность ускользать, подобно иголке или скорее подобно бабочке, но ее перестали наказывать за эти побеги, помня, что только благодаря такой внезапной причуде младшей в семье им удалось спастись от ирокезов, когда те, поднявшись по реке от Тадуссака, внезапно появились перед Квебеком. Сколько же воспоминаний связывает Меркувилей с дорогими друзьями, графом и графиней де Пейрак!

Эрмелина, без сомнения, обладала необыкновенным умом. Когда ее представили урсулинкам, она уже могла бегло читать, а ведь ей еще не было четырех лет.

Догадаться об этом можно было только потому, что она так же бегло писала, хотя по-прежнему не говорила. Но пока никто не беспокоится на этот счет.

С Эрмелиной происходили чудеса с самого ее рождения, можно было бы подумать, что это ее призвание. И если к следующему году она не обретет дар речи, то ее поведут в святилище Сент-Анн-де-Бопре. Святая бабушка Иисуса Христа, совершив уже чудо, даровавшее девочке способность ходить, конечно, не откажет ей в умении разговаривать.

Мадам де Меркувиль спрашивала у графа де Пейрака, собирается ли он посетить свои карьеры на берегу залива Святого Лаврентия и может ли он прислать ей несколько мешков с гипсом, которого, говорят, там не меньше, чем угля.

Затем она приступила к рассказу о деле Элуа Маколе, которое их интересовало. Его никак не удавалось уладить, и скандал разгорался все сильнее. Старый охотник, некогда лишившийся скальпа, бродяга, ведший самую беспутную жизнь, женился на своей снохе Сидонии. Этот союз, заклейменный священнослужителями как кровосмешение, которое стало возможным только благодаря невежеству монаха-францисканца (мадам де Меркувиль, которая была весьма и весьма "за" иезуитов, не преминула заметить, что сыновья святого Франциска Ассизского возвели невежество в ранг добродетели), увенчался рождением двух близнецов - подумать только, и Сидония тоже! Бедняжка, она, видимо, себя не помнила от счастья, ведь ей пришлось столько страдать от мерзкого обращения сына Маколе, который, впрочем, явил неожиданную храбрость и погиб от рук ирокезов как герой.

Но в приходе Леви, где она жила, ее уже не любили. Никто не заговаривал с ней после свадьбы, и все дружно пророчили самую плачевную судьбу этим "ублюдкам старика".

- Хотелось бы мне знать, как наш Элуа перенес изгнание из города? спросила Анжелика Мадам де Меркувиль не скрыла от нее ничего. Элуа был отлучен от церкви дважды - как охотник, выменивающий у дикарей меха на водку, и как отец незаконнорожденных, появившихся на свет в результате кровосмешения. Но он не обратил на это внимания или же притворился, что ничего не замечает, потому что всю свою жизнь исповедовал именно такую философию. Он любил молодую женщину, которая любила его; теперь же, когда он "пристроил ее к делу" с двумя младенцами, она, возможно, не будет возражать, чтобы он вновь отправился на Великие озера за бобрами - ибо, чтобы там ни думал господин Кольбер, министр морского флота и колоний, он-то уютно сидел в своем кресле в Париже, а уж Элуа прекрасно знал, что одним ковырянием канадской земли семью прокормить невозможно.

Так он говорил совершенно открыто, и мадам де Меркувиль слышала это собственными ушами от него самого.

В письмах мадам де Меркувиль всегда присутствовало весьма любопытное сочетание сплетен, описаний разнообразных безделушек, деловых проектов, часто весьма основательных, и, наконец, сведений о свадьбах. Именно она сообщила Анжелике о судьбе девушек, которым они оказали покровительство, невест короля, привезенных мадам де Модрибур. Большинство из них благополучно вышли замуж.

И на этот раз председательница Братства Святого семейства говорила о возможной свадьбе, но, как она сразу же подчеркнула, свадьбе, касающейся ее весьма близко, ибо речь шла о черной рабыне и молочной сестре Перрин-Адель, с которой она никогда не разлучалась и которая согласилась последовать за ней даже в холодную Канаду, столь не похожую на их родную Мартинику. Сверх того, Перрин вырастила всех ее детей.

Во время пребывания графа и графини де Пейрак в Квебеке она прониклась нежными чувствами к их негру Куасси-Ба, и чувства эти оказались столь сильными, что она едва не зачахла, превратившись в тень самой себя и страшно взволновав окружающих. Наконец она во всем призналась своей хозяйке.

- Это, возможно, уладит наше дело, распрю между Сирики и Куасси-Ба из-за красавицы Пель, - заметил граф.

Он поднялся, чтобы пойти поговорить с Куасси-Ба, и обещал сам написать ответное послание для мадам де Меркувиль, что требовало немалых усилий.

Анжелика могла бы сделать коротенькую приписку, передавая горячие приветы и поцелуи всему семейству, а малышке Эрмелине - особенно. Ему не хотелось, чтобы она изнуряла себя тяжкой и долгой работой, ведь еще несколько дней назад ей казалось, что она никогда больше не сможет ни читать, ни писать.

Анжелика ответила сама только мадемуазель д'Урдан, благодаря за присланные книги и уверяя в своей неизменной дружбе. С величайшим удовольствием она перечитала прекрасное повествование о принцессе Клевской, но, конечно, с гораздо большим наслаждением внимала ему, слыша "божественный" голос бывшей чтицы королевы (Анжелика, зная, сколь чувствительна ее подруга к комплиментам такого рода, без колебаний употребила модное выражение "божественный"). К большому сожалению всех ее друзей, теперь, когда она вновь обрела здоровье и ей не нужно проводить целые дни в своей спальне, у нее почти не остается времени на эти долгие часы чтения вслух, столь памятные по прежним временам. С другой стороны, Анжелику чрезвычайно радует, что жизнь мадемуазель д' Урдан наполнилась новым смыслом: ее жизнерадостный нрав и любящее сердце принесли счастье господину Карлону, который, впрочем, его вполне заслужил.

Она так же горячо и на сей раз искренно поблагодарила за маленькую книжечку "Устав иезуитов", раскрывающую внутреннюю жизнь и нравы этого по-прежнему загадочного ордена. Мадемуазель д'Урдан всегда угадывала, в чем она нуждается, и поняла, как ей важно иметь исчерпывающие сведения о тех, кто принес ей в прошлом много страданий: ведь можно легко ошибиться относительно их намерений, если не знать, какие обязательства они принимают на себя, каким законам подчиняются, не смея их преступить, какие приказы выполняют совершенно беспрекословно и каковы, наконец, их цели, ради которых они готовы пойти на все, так что тщетны любые попытки заставить их свернуть в сторону.

Называя их не врагами, а противниками, она выразила полное согласие с мнением мадемуазель д'Урдан, что весьма разумно и предусмотрительно заранее готовиться к поединку с теми, кто жаждет нанести вам поражение, используя для этого все возможные средства, и в этом смысле книга эта может оказать неоценимую помощь - in petto , она сказала себе, что не менее важно изучить иезуитский устав, дабы отыскать изъяны и бреши в их броне и попытаться, в свою очередь, нанести им поражение, хотя оборонительная система иезуитов представлялась ей чрезвычайно прочной и надежно защищенной со всех сторон; вероятно, справиться с ней труднее, чем атаковать швейцарских наемников, выставивших вперед гигантские пики: об этом знаменитом каре, наводящем ужас на врагов и похожем на чудовищного ежа, свернувшегося на поле боя, ей рассказал Антин, швейцарский офицер из Вапассу.

Она умолчала о швейцарском каре в письме, хотя знала, что с мадемуазель д'Урдан можно вполне откровенно говорить об иезуитах.

О своих новостях Анжелика постаралась рассказать как можно короче, потому что нужно было еще обсудить с мадемуазель д'Урдан вопрос о пленнице-англичанке Джесси и предстояло для этого написать страницу, если не две, а она уже чувствовала усталость, и перо валилось из рук. Впрочем, у мадемуазель д'Урдан никогда не было детей, да и замужем она была так недолго, что вряд ли ее сильно заинтересовали бы подробности существования двух прелестных существ, не достигших еще и месяца.

Говоря о Джесси, Анжелика старалась найти такие доводы, которые, как она знала, могли подействовать на мадемуазель д'Урдан. К своему посланию она присовокупила письмо родственника Джесси, жившего в Салеме и желавшего выкупить ее.

В самом деле, когда они собирались, покинув Салем, взойти на борт "Радуги", к ним приблизилось несколько человек, мужчин и женщин, поджидавших их на пристани. Мужчины, сняв шляпы, прижали их к груди, и все в их робком почтительном поведении указывало, что они хотят обратиться с прошением. Это была делегация от семейств, чьи родственники были похищены крещеными индейцами, совершавшими набеги с территории Новой Франции. Они приехали со всех концов Новой Англии: у одних родные были похищены совсем недавно в Верхнем Коннектикуте, а другие, прослышав, что сеньор Голдсборо и Вапассу находится в хороших отношениях с губернаторами Квебека и Монреаля, хотели использовать последний шанс, чтобы узнать о родных, похищенных или исчезнувших уже много лет назад. Некоторым удалось выведать у охотников и торговцев, где находятся пропавшие, и теперь они хотели передать с французскими путешественниками прошения о выкупе. Случайно здесь оказались Вильямы, родственники тех пленников, что как-то весной оказались в Вапассу вместе со своими похитителями абенакисами. И деверь Джесси, служанки мадемуазель д'Урдан, тоже сумел узнать, где она, и теперь умолял передать ей послание, которое, по сути, было не чем иным, как просьбой выйти за него замуж.

Ему было известно, что она овдовела, потому что на пороге фермы, с которой ее увели, были найдены трупы всех остальных: ее мужа, детей, сестер, слуг...

Сам он был тоже вдовец, отец многочисленного семейства и честный ремесленник, владелец кожевенной мастерской в Салеме. Он решил выкупить жену своего брата, чтобы жениться на ней. За несколько лет ему удалось собрать изрядную сумму, и он надеялся, что этого хватит для ее освобождения. Все они толпились вокруг французов, протягивая тугие кошельки с золотыми монетами, которые собрали путем невероятных усилий, ибо в колонии свободные деньги были большой редкостью. Они говорили умоляющими голосами.

- Мой сын жив. Трапперы мне сказали, что его купили французы из Иль-дю-Монреаль на берегу Святого Лаврентия. Теперь ему должно быть пятнадцать лет.

- Жена моего брата хорошая женщина, я ее хорошо знаю. Брат приходит ко мне во сне, заклинает спасти ее.

- Семья Вильямов, семья моего старшего брата, готова выкупить любого, кто остался жив. Мы примем его как родного.

Граф и графиня де Пейрак увезли с собой целый мешок бумаг с прошениями и запросами. От денег они отказались, обещая, что сделают все возможное, вступив в переговоры с соседями из Новой Франции, чтобы выручить тех, о которых их просят.

Вопросом о выкупе Джесси, по крайней мере, Анжелика могла заняться сразу, и она запечатала письмо, адресованное мадемуазель д'Урдан, с сознанием выполненного долга.

С другими пленниками дело обстояло хуже, и шансов на успех было немного.

Они оставались в руках своих индейских хозяев, и даже разыскать их среди множества племен было трудно, все равно, что искать иголку в стоге сена. Но люди говорили, что в Монреале некие милосердные французы занялись выкупом англичан, дабы потом окрестить их.

Анжелика подумала о мадам де Меркувиль, которая любила расспрашивать детей и была в курсе всего, что происходит. В записочке, приложенной к письму мужа, она попросила ее узнать, к кому лучше обратиться, чтобы узнать о судьбе английских пленников, за которых в Бостоне готовы были платить выкуп. К миссионерам и охотникам? Или к членам благотворительных обществ?

Пусть мадам де Меркувиль обдумает это и сообщит ей.

Она не стала писать господину де Ломени-Шамбору, потому что изнемогала от усталости и, сверх того, понимала, что ей придется сообщить ему о смерти отца д'Оржеваля.


Глава 28


Письмо Флоримона им передал барон де Сен-Кастин, их сосед из форта Пентагует.

"Голдсборо" и "Ле Рошле" сильно задержались из-за бурь и туманов, им пришлось обогнуть Новую Шотландию у Пор-Мутона. Однако Сен-Кастин, узнав об их возвращении, отправился навстречу, чтобы приветствовать своих друзей. В июле он разминулся с ними как раз в тот момент, когда сам вернулся из Франции, где его надолго удержали дела с наследством в Беарне, откуда он был родом. Ибо он тоже был гасконцем, этот блестящий офицер, который царил, окруженный всеобщей любовью, в форте Пентагует, занимающем господствующее положение в устье Пенобскота. Стяг с королевскими лилиями гордо развевался над ним.

В начале века Пентагует был всего лишь небольшой факторией, открытой французским искателем приключений, сьером Клодом де ла Тур. Затем она была захвачена англичанами, но французы отбили ее и выстроили мощную деревянную крепость с четырьмя бастионами. Крепостью завладели голландцы, но уступили ее англичанам; наконец, барон де Сен-Кастин вновь завоевал ее и провозгласил владением французского короля. Теперь Пентагует считался столицей Акадии.

С этого клочка французской территории барон де Сен-Кастин управлял индейскими племенами: абенакисы, эчемины, тарратины, сурикуазы, малеситы признавали его власть; он был для них отцом и владыкой одновременно, вождем, которого они сами бы себе выбрали.

Он взял себе в жены дочь вождя, красивую индианку Матильду, и в случае кончины своего тестя Массасвы, должен был занять его место. Затерянный в глуши, он оказался первым, кто попросил помощи у Пейрака, чтобы избавить "своих" крещеных индейцев от участия в святых войнах, к чему их подталкивал Квебек, а еще больше тот, кто пугал их своей таинственной властью, фанатик-иезуит отец д'Оржеваль, которого они называли Атскон-Онтси, черный человек, дьявол.

Барону же больше всего хотелось торговать пушниной и жить в спокойном довольстве со своей индейской семьей, помогая выжить преданным ему племенам, оберегая их от уничтожения, которое постоянно им угрожало из-за, войн, голода, эпидемий и алкоголя. Покидая Пентагует, он оставлял форт под властью своей жены Матильды, прелестной и умной дочери вождя, которая прекрасно справлялась с возложенными на нее обязанностями при помощи старика отца, по-прежнему могущественного и уважаемого сагамора.

Она тоже была здесь сегодня, в своей кожаной одежде, обшитой бахромой.

Платье ее было коротковато и не закрывало очаровательных коленок; красивые ноги были обуты в сапоги из вышитой кожи. Такую одежду носили знатные индеанки, дочери вождей - они руководили советом женщин или исполняли жреческие обязанности и благодаря своей выдающейся роли в племени часто обладали решающим словом, превосходя мужчин и вождей разумностью своих суждений.

У нее были длинные косы, и лицо от этого казалось совсем детским.

Сен-Кастин привез ей из Франции длинный плащ темно-синего бархата: она с наслаждением драпировалась в него, то закутываясь, то раскрывая, как крылья.

Перед тем как сесть на корабль в Онфлере, Сен-Кастин в последний раз побывал в Версале и видел там старших сыновей графа и графини, Флоримона и Кантора де Пейраков. Оба были в полном здравии.

Достав из-за пазухи камзола письмо Флоримона родителям, барон протянул его Анжелике, зная, как жаждет материнские сердце увидеть строки, написанные рукой любимого сына, как важно ей прочесть послание первой, желательно в одиночестве, в стороне от всех, как она читала бы любовную записку.

- Барон, вы слишком хорошо знаете женщин, - сказала ему Анжелика, - поэтому они вас и любят.

- Я из Аквитании, как господин де Пейрак, и мы еще не забыли наставления "Искусства любви". Нравиться дамам - вот наш девиз. Читайте ваше письмо и не беспокойтесь о нас. Господин де Пейрак не будет в обиде, ибо у меня есть что рассказать ему о милых юношах. А вам я потом это повторю.

Она сломала восковые печати и развернула листы, покрытые тонким летящим почерком старшего сына. Вглядываясь в них, она испытала сложное чувство, в котором радость и нетерпение смешивалось с грустью.

Когда же она перестанет мучиться из-за них? Беспокоиться и страдать ?

Сожалеть, что так быстро пришлось вновь их потерять?

Сен-Кастин был прав, отдав письмо Анжелике, ибо юноша обращался большей частью именно к ней, стремясь поведать ей все новости придворной жизни:

"Король во всем идет мне навстречу, потому что я ублажаю дам и забавляю придворных. До моего приезда двор был серьезен и скучен. Если король подпишет мое назначение в армию через полгода - да что я говорю, через три месяца, - все снова начнут зевать. Поэтому он не отпускает меня от себя, хотя я был внесен в списки офицеров "Королевского дома" в числе ста отборных дворян".

Он продолжал в том же духе, рассказывая обо всех и о каждом в отдельности, словно выклевывая то, что, как он знал, должно ее интересовать. У них был свой шифр, благодаря чему он мог быть уверен, что она его поймет и без упоминания имен известных им людей.

"...Господин Вивон избегает меня, но улыбается. Он дал мне понять, что не хочет разговоров об изгнании, которое хочет скрыть, а я дал ему понять, что мой язык нем в том, что касается этой темы. Он по-прежнему адмирал флота и ввел новую моду для морских офицеров: они теперь носят очень светлые, почти белые парики, которые очень хорошо смотрятся, подчеркивая свежесть и моложавость лица. Льстецам эта мода очень пришлась по нраву, но, вплоть до особого распоряжения, носить их остается привилегией офицеров Королевского флота. Конечно, все будут добиваться приобщения к избранным, равно как и права носить красные каблуки... Господин дофин меня помнит. Он немного толстоват, но держится с большим достоинством, как и подобает принцу.

Скажите господину Тиссо, что он сохранил свою армию из серебряных солдатиков..."

Флоримон подружился с герцогом д'Антеном. Этот прелестный подросток был законным сыном мадам де Монтеспан в ее браке с Луи Пардальяном де Гронден, маркизом де Монтеспан. Последний только что выбросил белый флаг в своей судейской войне с королем, похитившим его жену. Король вздохнул с облегчением и стал подумывать, как узаконить бастардов, даровав им титул принцев.

Анжелика улыбнулась, узнав, что мадам де Монтеспан, ее ровесница, только что родила, одного за другим и меньше чем за год, двух маленьких Бурбонов если не по имени, то по крови. Второй родился как раз тогда, когда Флоримон заканчивал письмо, переданное с Сен-Кастином.

"Почти близнецы", - сказала себе Анжелика, которой это совпадение было приятно.

Маленькие королевские бастарды были немедленно переданы в умелые руки той, которая уже вырастила старших детей, - Француазы д'Обинье, вдовы Скаррона, ставшей теперь маркизой де Ментенон. Все считали ее восходящей фавориткой.

Среди всех этих интриг Флоримон чувствовал себя как рыба в воде. Он понимал, что самыми близкими королю людьми останутся его ровесники, но проявил недюжинную проницательность, догадавшись, что король, хотя и достиг уже сорокалетия, будет по-прежнему жаждать празднеств и развлечений; ему будет по-прежнему необходим блестящий двор, ослепляющий роскошью и страстью, которому станут завидовать иностранные посланники. Поэтому от молодых людей, допущенных в святая святых, в Версаль, требовалось отнюдь не подражание - из страха или почтительности - старшим, ибо старшие неизбежно либо обретали присущую их возрасту солидность и степенность, либо погрязали в интригах, имеющих целью обогащение или продвижение вверх в придворной иерархии. То были взрослые болезни, а молодые должны были быть нервом жизни двора, его живой горячей кровью. Во имя этого прощалось многое: и дерзость, и даже наглость. Но лишь немногие из юношей, жаждущих сделать карьеру, понимали это. Флоримон же и не думал льстить, угодливо выполнять прихоти и капризы - это прискучило бы очень быстро. Зато он был неистощим на выдумки и проказы, и жизнь кипела вокруг него. Он был быстро замечен теми, кто упивался в вихре сменяющих друг друга развлечений - танцев, празднеств, театральных представлений и карнавалов. На него, в частности, обратили внимание мадемуазель де Монпансье, кузина короля, Анна-Диана де Фронтенак, прозванная "Божественной", и, естественно, мадам де Монтеспан. Когда он по собственному почину явился выразить ей свое почтение, она узнала его.

- А, так вы и есть тот самый дерзкий маленький паж, - сказала она, ласково проведя рукой по его щеке.

Он предусмотрительно не взял с собой брата.

Она взглянула на него острым взглядом: панически боясь потерять любовь короля, она часто оглядывала теперь таким образом того или иного придворного, желая определить, кто ей друг и кто враг, кто сможет оказать ей поддержку в битве за право остаться королевой Версаля.

Флоримон, хорошо чувствующий, куда дует ветер при дворе, считал, что не следует давать пищу злым языкам, неосторожно утверждая, что она впала в немилость и скоро окончательно лишится всякого веса при дворе, - впрочем, эти утверждения, казалось, были опровергнуты самим фактом недавнего отцовства короля.

"Говорил ли я вам, матушка, что принц де Конде один из первых навес нам визит, когда мы прибыли в Версаль? Он расспрашивал меня о моем новом назначении, поздравлял с успехом, уверяя, что я получу много удовольствия в качестве "Распорядителя увеселений короля", но совершенно перестал обращать на меня внимание, как только я ему представил моего младшего брата Кантора.

Задумчивый, взволнованный, явно думая о чем-то другом, он из вежливости старался разговорить брата. Напрасно я указывал ему на тщетность его усилий, ибо всем известно, что из нас двоих болтун только я. Принц целиком ушел в свои воспоминания, и мы прекрасно знали, что он не столько жаждет услышать голос Кантора, сколько не может оторваться от взгляда его зеленых глаз. От этого взора впадают в транс некоторые особы, имевшие счастье, как мы быстро поняли, некогда знать вас, сударыня матушка, - в те времена, когда вы были, как часто повторяет мне господин Бонтан, "украшением этого двора". Эти особы меняются в лице, краснеют, бледнеют, у одних слезы выступают на глазах, а другие бросаются в бегство. Это забавляет Кантора, и он неутомимо строит глазки. Но при короле он несколько сдерживает себя, и мы установили приемлемую дозу его пребывания поблизости от Его Величества..."

Э! они совсем неплохо выглядели при дворе, эти юные придворные, и явно умели находить выход в трудных положениях. Пожалуй, матери, у себя в Америке, не следовало так уж волноваться за них.

"Принц, - продолжал Флоримон, говоря о Луи де Конде, - явил нам собой утешительный пример великодушия короля. Его величество умеет прощать и забывать обиды.

Мадемуазель де Монпансье сказала мне, что пятнадцать лет назад принц был "конченым" человеком: ничего, кроме сострадания, не вызывал этот старик, разбитый подагрой, и его едва терпели при дворе, помня, что великий полководец, отстраненный от командования, имел несчастье явить свои таланты в сражениях против юного монарха, во времена Фронды. Доверив ему войска в войне за испанское наследство, король возродил его к жизни, а победа, одержанная над голландцами, вернула ему молодость. Он дает великолепные балы в замке Шантильи. Мы сопровождали туда Его величество...

Брат мой Кантор часто бывает у господина Люлли. И тот разрешил ему играть на органе в часовне короля. Он мог бы занять место в хоре, среди низких голосов, но это нанесло бы ущерб его дворянскому званию.

Мы с братом играем роль, которую никто, кроме нас, не в состоянии исполнить, и Анн-Франсуа де Кастель-Моржа оказывает нам существенную помощь. Я посоветовал ему быть в свите мадам де Монтеспан, дабы она не впадала в меланхолию, что с ней случается, когда она начинает сомневаться в любви короля. Ибо меланхолия у этой изумительной богини может проявиться самым опасным образом".

Придется ждать наступления весны и следующего письма от Флоримона, чтобы узнать, что означает загадочная фраза, которой он закончил свое послание:

"Я нашел золотое платье..."

Удивителен был контраст между этой суетой Версаля, куда вернуло ее на краткий миг письмо Флоримона, и покоем небольшой комнаты в форте, где слышались только глухие удары волн, бившихся о подножие скал.

Туман, стоявший со вчерашнего дня, рассеялся. На смену ему явился ветреный день, с переменчивой погодой, обещавшей сильное волнение на море.

Сидя в одиночестве у колыбели, в которой спали новорожденные, Анжелика вспоминала старших детей. Именно они были ее маленькими спутниками в долгие годы несчастий. Нет, в них не было ничего, чем она не могла бы гордиться, хотя молодой Рамбург и возмущался Флоримоном, именуя его вертопрахом. Но он не был вертопрахом, он был скорее философом, умеющим точно определить, что ему необходимо в данный момент и в нужном месте - чтобы потом забыть об этом, оставляя, однако, немеркнущие воспоминания о себе в сердцах всех, с кем сталкивала его судьба.

Она стала больше ценить старших сыновей с тех пор, как очутилась в Новой Англии. Теперь она гораздо лучше знала пуритан, их дух, их образ мыслей, и ей было любопытно, о чем мог думать юный Флоримон, "этот молодой атеист-развратник", как называл его Натаниэль, оказавшись с братом в Кембридже недалеко от Бостона, в университете, основанном Джоном Гарвардом, куда послал их отец. Сам он в то время сколачивал состояние, поднимая золото с испанских кораблей, затонувших в Карибском море.

Привыкнув бороздить моря, они окунулись в атмосферу Гарварда, как в ледяную купель, приобщающую их ко всем таинствам теологии. Здесь они стали изучать древнееврейский, одновременно совершенствуя латынь и древнегреческий, здесь получили глубокие познания в науках и искусствах: логике, физике, грамматике, арифметике, геометрии, астрономии, политике, английской литературе от Беовульфа до Мильтона, включая Бэкона и Шекспира. И еще много, много другого узнали они в Гарвардском университете. А она встретилась с ними вновь, когда они, бесстрашно сражаясь с волнами, шли по следу индейских пирог. Потом Флоримон уехал к озеру Иллинойс вместе с Кавлье де ла Салем; в тех краях водилось очень много змей, и он привез ей травы, которые служили противоядием от их укусов.

Он исследовал берега залива Гудзона, вернулся через Сагне, привезя с собой множество карт и собрав ценные сведения об этих еще не освоенных местах. Он повстречал там серого медведя-гризли и убил его ножом. А теперь он блистал при дворе короля Франции занимаясь устройством роскошных празднеств и увеселений.

Она услышала легкое попискивание, робкий призыв, в котором не слышалось раздражения или обиды - но этого было достаточно, и она, стремительно поднявшись, направилась к колыбели.

У крохотного мальчика глаза были открыты, и она в первый раз увидела, какие темные у него зрачки. Наверное, у него будут такие же черные глаза, как у Жоффрея де Пейрака. Он смотрел на нее, и ей вдруг показалось, что губки его сложились в какое-то подобие улыбки. Она не могла поверить своими глазам:

- Не может быть! Он еще слишком мал.

Осторожно взяв малыша из колыбели, она подняла его обеими руками, придерживая головку, которую он еще не мог держать. Но он старался совладать с ней сам, отчего стал похожим на китайского болванчика, высокомерно качающего головой, и это сходство еще более усиливалось оттого, что ребенок был еще безволосым, и только легкий светлый пушок осенял его темя. Анжелика почти испугалась пристального взора этих черных, как смоль, глаз, казавшихся огромными на крошечном бледном личике. Она улыбалась ему, кивая головой:

- Ты видишь меня, маленький? Ты видишь меня?

Внезапно он снова улыбнулся. Теперь она была в этом уверена. Он видел ее, видел свою мать!

- Ты узнал меня! Узнал!

До сих пор он был словно бы дуновением божества, таинственным существом, явившимся на свет из непостижимых глубин и готовым в любой момент отлететь прочь от земли, с которой его еще ничто не связывало. Теперь он стал младенцем.

- Ты будешь жить, маленький. Ты вырастешь и станешь большим, Раймон де Пейрак. Мой третий сын! Наш третий сын, - тут же поправила она себя.

И, вздрогнув, прижала ребенка к сердцу, задыхаясь от любви к нему. Ее руки согревали и оберегали его; она прижималась щекой к его шелковистой головке, вдыхая еле слышный запах розовой теплой кожи.

- Ты мой, маленький, ты наш!

Потом она уложила его в колыбель. Еще не пришло время кормления, и он не стал протестовать. Через мгновение его глаза, только что сиявшие улыбкой и немым вопросом, затуманились. Он заснул.

Анжелика с не меньшим любопытством вглядывалась в его сестру, лежавшую рядом. Она спала, уткнувшись подбородком в сжатые кулачки, похожие на нераскрывшиеся бутоны роз, на ухо ей упала громадная черная прядь. Анжелика поборола искушение взять на руки и ее: она спала так сладко, что лучше было не будить ее. Кончиками пальцев она прикоснулась к круглой щечке, чуть отливающей позолотой. Еще одна девочка! Вот так сюрприз!

"Глорианда де Пейрак".


^ ЧАСТЬ ПЯТАЯ


ВАПАССУ. СЧАСТЬЕ.



1373942447726060.html
1374021740767062.html
1374080537457842.html
1374144349871435.html
1374266902491917.html